Лекция 7. Модели общественного устройства

Естественный вопрос, который возникает в заключение, это - какое

отношение к нам в России имеет все сказанное в этих лекциях об

«экономической науке Нобелевских лауреатов»? Нужно ли

современную экономическую теорию осваивать и можно ли ее

непосредственно применять? Следует ли нам встраиваться в мировое

сообщество экономистов?

Экономическая наука вписана в общество и, как следствие этого,

между сообществами экономистов разных стран существуют

различия. В этой лекции пойдет речь о двух основных принципах или

моделях общественного устройства. В следующей мы обсудим связь

между общественным устройством и особенностями экономической

профессии.

Нам придется (особенно в этой лекции) использовать довольно

абстрактные рассуждения¹. Спрашивается, зачем это нужно? Ведь, в

сущности, речь пойдет о роли правовых механизмов и социальных

сетей и их влиянии на экономическую профессию. Казалось бы,

обсуждение следует вести именно в этих конкретных терминах.

Дело, однако, в том, что ни традиционный юридический, ни

социологический подход не позволяют дать ответ на несколько

ключевых вопросов: о принципиальных свойствах различных

моделей общественного порядка, их устойчивости, совместимости и

об их влиянии на различные институты, в том числе на науку.

«Членораздельное» и «голографичное»

Для того чтобы сравнивать социальные механизмы, нам придется

использовать

результаты

из

совершенно

другой

научной

дисциплины. При этом мы будем основываться на следующем

основном тезисе. Мы будем считать, что люди образуют социальные

общности точно так же, как формируется коллективное знание, что

между этими двумя процессами можно, по большому счету,

поставить

знак

равенства.

Действительно,

человек

может

взаимодействовать с себе подобными постольку, поскольку он

способен понимать и предвидеть их поведение и, наоборот,

насколько адекватно они реагируют на его слова и поступки.

1

По большей части заимствованные из моих предыдущих публикаций

(Широнин 2010, 2013, 2016 и 2017).

На этом основании мы можем воспользоваться результатами

когнитивной науки, т.е. науки о знании². Когнитивная наука

обнаружила, что существуют два основных способа обращения с

информацией (ее создания, хранения и передачи), которые можно

увидеть везде, и в природе и в жизни людей. Их можно условно

назвать «членораздельным» и «голографическим». Прототипом

первого механизма является человеческий язык, прототипом другого

– сеть нейронов мозга. Как правило, эти два способа, так или иначе,

сочетаются и взаимодействуют, однако их можно разделить на

абстрактном уровне и анализировать как отдельные модели.

Соответственно, в когнитивной науке выделяют два направления,

одно из которых принято называть «классическим», другое –

коннекционистским (connectionist – от слова connection, соединение).

Классическое направление имеет дело с переработкой информации в

символической – «членораздельной» - форме. Коннекционистское

направление занимается изучением систем, в которых поток

информации невозможно представить в виде последовательности

символов – «слово за слово», - а имеет место параллельная

переработка информации³.

Поясним сказанное. Самым важным примером символической

системы является человеческий язык. Хотя любой естественный язык

– это бесконечно сложное явление, его первое внешнее устройство

можно описать достаточно просто, и этого будет достаточно для

наших целей. А именно, язык – это конструктор. Имеется в виду –

«детский конструктор», лего, по-английски - construction set. Он

представляет собой набор деталей, из которых можно собирать

различные комбинации: из звуков (букв) собираются слова, из слов -

предложения, далее – тексты и т.д. Иначе говоря, язык представляет

собой иерархическую систему, в которой единицы более высокого

уровня собраны из единиц более низкого уровня в соответствии с

правилами грамматики. При этом все единицы языка (кроме единиц

самого низшего уровня – звуков) имеют некоторое значение, т.е.

отсылают нас к некоторой «реальности»⁴.

²(Dawson 1998)

3

Это так называемые системы с параллельной переработкой данных (Parallel

Data Processing или PDP-системы). В этой книге мы будем чаще использовать

название «голографические».

4

Мы сознательно не уточняем, о какой реальности идет речь, и даже ставим

кавычки.

Обобщением понятия языка является символическая (или знаковая)

система. Это а) иерархический набор элементов (символов, знаков),

б) грамматические правила их сочетания, и в) связь этих элементов с

«реальностью». В отличие от языка, последний пункт триады – связь

с «реальностью» - в данном случае может проявляться не только как

значение элементов, но также как их назначение, предназначение,

функция⁵. Примерами здесь могут служить тот же детский

конструктор

сложно,

или,

более

система

машиностроения, включающая

набор

стандартизованных

деталей машин, правила их

соединения и «тексты» в виде

работоспособных механизмов,

выполняющих те или иные

функции.

Можно

сказать,

что

символические системы устроены как «наклеивание» ярлыков-

символов на «куски реальности». «Голографические» системы, т.е.

системы с параллельной переработкой информации организованы

совершенно по-другому. Они основаны на умении элементов

системы реагировать друг на друга⁶. Знанием же о «реальности» в

этом случае обладает вся такая система в целом (отсюда и выбор

слова «голографическая»)⁷.

Самую простую такую модель можно себе представить в виде

информационной сети.

5

Обратим внимание, что в такой трактовке понятие знака совпадает с понятием

инструмента.

6

Точнее, на умении каждого из них реагировать на своих «смежников», т.е. на

элементы из некоторого ближнего круга.

7

Вообще, голограмма (не в переносном, а в первоначальном смысле слова)

обладает двумя основными свойствами: 1) любой ее кусок содержит не часть

изображения, а все целиком (правда, не такое четкое); 2) голограмма передает

не плоское, а объемное изображение.

Рисунок 1 Информационная сеть

На рисунке она выглядит как сетка, в узлах которой расположены

некоторые элементы (обычно называемые нейронами), способные

посылать друг другу сигналы (скажем 0 или 1). Каждый нейрон с

номером i суммирует все приходящие к нему сигналы от нейронов с

номерами j, умножая их на коэффициенты (веса) w_ji. Если величина

этой взвешенной суммы не превышает некоторого порога (скажем,

½), то нейрон посылает свой сигнал 0, если превышает, то сигнал 1.

(Таким образом, единственный способ изменения функционирования

сети – путем изменения коэффициентов w_ji).

Отметим основные свойства этих двух моделей – «членораздельной»

и «голографической».

Эти два типа информационных систем накапливают знание по-

разному. Что касается «членораздельных» систем, то механизм

достаточно прост – как и язык, они накапливают информацию путем

обогащения понятийного, словарного запаса и запаса текстов (т.е.

набора элементов с их значениями или функциями), а также путем

развития грамматики. Например, живя в условиях почти постоянной

зимы, народы севера имеют десятки слов для обозначения различных

видов снега; врачебный язык имеет термины для симптомов болезней

и т.д. Кроме того, люди создают тексты – от случайного разговора в

автобусе до «Войны и мира».

Знание в системах с параллельной переработкой информации

накапливается совершенно иначе. Взаимодействуя с «реальностью»,

такие системы обучаются, и это выражается в том, что все части

системы претерпевают некоторые изменения, причем никакое

изменение нельзя однозначно связать с каким-то отдельным

событием в процессе обучения. Знание здесь «голографическим»

образом «размазано» по всей системе, его нельзя ни раздробить на

части, ни вынести во внешнюю память.

Замечательной иллюстрацией служит здесь известный

эксперимент с сетью из 309 искусственных нейронов, которую

обучали читать вслух английские слова [Sejnowski, Rosenberg

1987]. Для этого была сделана магнитофонная запись речи

ребенка, которую перевели в знаки звуковой транскрипции.

Затем над сетью была многократно повторена следующая

операция:

 слова в письменной форме подавались на входные

нейроны сети,

 в результате генерировались сигналы внутри сети и на

выходе,

 сигналы на выходе сравнивались с записью речи и (по

очень простой единой формуле) пересчитывались все

взвешивающие коэффициенты w_ji.

После примерно 50 «прогонов» сеть обучалась читать вслух, в

том числе те слова, которые отсутствовали в первоначальном

тренировочном наборе. Таким образом, система, состоящая из

очень простых элементов, демонстрировала способность

выполнять очень сложную операцию⁸.

Знание накапливалось сетью именно в виде коэффициентов w_ji,, при

этом, как оказалось, информация распределялась по всей сети. Сеть

сохраняла полученный «навык» даже после удаления (случайным

образом) 90% нейронов. Газета Нью-Йорк Таймс так писала после

интервью с Теренсом Сейновски⁹:

Он обнаружил, что выбранные наугад 10 нейронов могут быть

использованы как «зерно», чтобы воспроизвести всю систему

кодирования. В этом смысле сеть похожа на голограмму. Если

одно из таких созданных лазером изображений разрезать на

две, четыре, восемь или шестнадцать частей, то каждый кусок

содержит всѐ изображение, хотя его резкость будет

последовательно ухудшаться.

8

В данном случае элементы сети были смоделированы на компьютере. В других

аналогичных экспериментах сети иногда составляют из примитивных живых

существ, например из морских слизняков.

⁹http://www.nytimes.com/1988/08/16/science/learning-then-talking.html

«Членораздельные» и «голографические» системы основаны на

совершенно разных механизмах поддержания их устойчивости.

Ясно, что возможность пользоваться языком связана со

стабильностью значений слов и грамматики. Представим, что было

бы, если бы все начали приписывать одним и тем же словам

различные значения. Поэтому системы, основанные на принципе

«членораздельности»,

становятся неэффективными в результате

того, что принято называть коррупцией – т.е. «порчи» общих

стандартов в отдельных частных случаях или в угоду каким-то

сиюминутным причинам.

В противоположность этому, «голографические» системы от

стандартизации

страдают.

Они

основаны

на

полноте

индивидуального знания всех участников друг о друге, и прежде

всего каждого из них о своих «соседях» (в нашем примере это

коэффициенты w_ji, которые все различны). Такая «притертость» и

«сыгранность» разрушается, если элементам системы навязывают

какие-то общие шаблоны поведения.

Важнейшее свойство «членораздельных» систем – это их

способность легко отчуждать знание и превращать его в вещь.

Записывая, мы создаем «внешнюю память», обеспечиваем

возможность сохранения знания и расширяем круг людей, которым

оно станет доступно. Нужно заметить, что превращение знания в

вещь может происходить не только в прямом «физическом» смысле

(как при письме). Например, подписывая договор, мы рассчитываем,

что он сохранится не только как лист бумаги с напечатанными на нем

буквами, но неизменным останется и его смысл, т.е. что договор

обеспечит определенные действия. Для этого

соответствующая институциональная инфраструктура.

необходимая

Можно сказать, что отчуждение знания в «членораздельных»

системах – это разновидность перекодировки. Так, мысль, сначала

выраженная в виде последовательности звуков устной речи,

превращается в знаки чернил на бумаге, затем в движение руки на

клавиатуре компьютера, в последовательность символов, физическое

состояние компьютерного «железа» и т.д. Дальше – если речь идет о

юридическом договоре – может вступить в действие сложная

социальная система судебной трактовки этого текста, призванная

установить и сохранить его истинное содержание (в том числе его

соответствие той мысли, которую первоначально хотел выразить

человек, стоявший в начале этой цепочки перекодировок).

Важно обратить внимание на следующее. С одной стороны, передача

смысла (в данном случае, договора) всегда требует какого-то

физического (или даже социального) носителя, которым может быть

звук, бумага, компьютер и т.д. Иначе говоря, значение неотделимо от

некоторого знака. С другой стороны, мы можем считать, что за всеми

этими перекодировками стоит один и тот же смысл или идея,

идеальный (платоновский) объект.

О соотношении и противопоставлении идеи (идеального

объекта) и реальности существует огромная и очень интересная

литература (Поппер 1983; Кун 2009). Наглядно этот вечный

сюжет лучше всего иллюстрирует инсталляция Джозефа

Кошута «Один и три стула» (One and Three Chairs, 1965).

«Работа выглядит как стул, фотография этого стула и копия

словарной статьи «стул». Ключевым для понимания работы

является тот факт, что на фотографии изображѐн именно

выставленный стул. Таким образом, самотематизирующая

работа содержит в себе контекст собственной презентации.

«Один и три стула» — один из наиболее характерных примеров

концептуального искусства»¹⁰.

Особо выделим очень важное свойство, которое можно назвать

программируемостью системы - наличие инструментов для

перекодировки идеального объекта с одного «носителя» в другой.

Кроме всем понятного различия между письменными и

бесписьменными культурами, здесь интересно проследить наличие

возможности для фиксации и отчуждения таких более сложных

идеальных объектов, как факт, договор, научная теория или закон.

Важно подчеркнуть: многие концепции и понятия, которые мы

привыкли

считать

естественными

и

как

бы

объективно

существующими в человеческом сознании, на самом деле

применимы только в рамках определенной когнитивной системы – а

именно символической, «членораздельной».

Две основные модели в социальных отношениях

Посмотрим теперь на общество с позиций когнитивной науки, т.е.

как на своего рода информационный процессор. Это позволит

10

- https://en.wikipedia.org/wiki/One_and_Three_Chairs

перенести все накопленное знание о мозге, мышлении и

искусственных информационных системах на системы социальные.

В том числе мы можем тогда в социальных отношениях видеть черты

«членораздельной» и «голографической» модели. Приведем здесь

несколько простых примеров, а дальше будем говорить о том, как

свойства, обозначенные в предыдущем разделе, проявляются в

общественном устройстве.

Итак, в виде символической системы могут быть организованы не

только речь и общение, но и многое другое в поведении человека.

Предположим, что вы едете на автомобиле. Вы поворачиваете руль

направо или налево, нажимаете на тормоз или газ, читаете знаки

дорожного движения. Все эти действия можно рассматривать как

знаки или как высказывания в некотором обобщенном языке, как

своего рода «текст». Сопоставим ваши действия с данным выше

определением. Вы нажимаете на педаль

- это знак (единица

действия), который имеет значение (назначение) притормозить

движение. Вы вписываетесь в поворот и совершаете необходимые

для этого действия – эти действия согласованы между собой по

правилам некоторой «грамматики», которую вы освоили на уроках

вождения¹¹.

Возможно бесконечное число примеров человеческого поведения,

организованного по «членораздельному» принципу, т.е. путем

создания «конструктора» из известных всем, стандартизованных

«кусочков». Шаблоны и образцы, т.е. «строительные детали» знания

и действия накапливаются, и потом люди строят из них свое

поведение. Так, кассир в большом магазине не только приходит на

работу и уходит вовремя, знает свое рабочее место, умеет

пользоваться кассовым аппаратом, но и знает, что каждому

покупателю следует сказать «доброе утро!», при этом не вступая в

длинные разговоры. В отличие от этого, роль продавца на небольшом

рынке в деревне предполагает личные отношения и неторопливую

беседу с каждым. По символическому, «членораздельному»

принципу организованы такие разные вещи, как юридическая

система и мода, армия и наука. Вообще, создание знака – как и

создание инструмента – это базовое свойство человека, отличающее

его от животного.

11

Действительно, поворот руля или вдавливание тормоза сами по себе никому

не нужны. Это всего лишь знаки, и смысл имеет только связанная с ними

функция.

В то же время далеко не все формы человеческого поведения и

социальной организации имеют символический, «членораздельный»

характер. Соответствующие примеры встречаются так же часто, как и

примеры поведенческих «языков». Прежде всего, сюда относятся все

ситуации, где участвует тело человека. Хорошей иллюстрацией здесь

будут спортивные игры. Например, футбол – это не только в высшей

степени хорошо организованная символическая система (собственно,

он и был изобретен в Англии для обучения «членораздельному»

поведению). Успешная игра команды предполагает также ее

«сыгранность», т.е. интуитивное, даже подсознательное понимание

игроками друг друга и их мгновенную реакцию на игровую

ситуацию. Еще одним примером «сыгранной» и «голографической»,

но при этом конкурентной общности может служить биржа и живое

взаимодействие брокеров.

Нестандартизованые, «нечленораздельные» отношения – это важная

причина, почему существуют не только рынки, но и организации¹².

Позволю себе привести старый пример¹³. В середине 1990 годов я

занимался изданием справочников о том, как функционируют

различные экономические институты в России. Среди прочего

возникла

мысль

описать,

как

работает

государственное

статистическое ведомство - Госкомстат. Оказалось, что Госкомстат

не производил информацию, основываясь на каких-то правилах,

инструкциях и формулах. Впечатление было такое, что сотрудники

Госкомстата просто жили внутри него как в какой-то своеобразной

«деревне», и публикуемая Госкомстатом статистика была

«продуктом жизнедеятельности» этой деревни. Они обрабатывали

поступавшую

к

ним

информацию,

учитывая

множество

всевозможных обстоятельств, начиная от теории статистики и вплоть

до человеческих свойств сотрудников своей системы.

«Сыгранность» - это та основа, на которой держатся отношения в

семье или между старыми друзьями. Поэтому традиционная сфера

«голографического» - это отношения между мужчинами и

женщинами. Тем не менее, нужно сказать, что существовавшая в

последние

десятилетия

(и

даже

столетия)

экспансия

«членораздельности» постепенно захватывает и эту сферу.

12

Существуют и другие объяснения, почему существуют фирмы и организации.

В предыдущей лекции говорилось о теории фирмы Коуза и Уильямсона,

основанной на идее транзакционных издержек.

13

(Широнин 2013)

Еще раз отметим, что в реальности «членораздельные» и

«голографические» системы всегда встречаются в некоторой

комбинации и проникают друг в друга. Тем интереснее наблюдать

примеры, когда их естественный баланс смещается, причем часто

такие случаи вызывают повышенную эмоциональную реакцию. Так,

несколько веков назад

поведение должника и кредитора было

стандартизовано в гораздо меньшей степени, и передача векселя

могла восприниматься, как чуть ли не перепродажа обещания

жениться. Сегодня часто столь же эмоционально может

восприниматься такое «нашествие членораздельности» на семейные

отношения, как ювенальная юстиция. В качестве примера можно

привести и текст Соколова-Митрича

(2010), с юмором

обсуждающего целесообразность брака как такового в свете

доступности для мужчины из среднего класса того, что автор

называет «пакетом женских услуг как альтернативы браку с

эмансипированной

особой».

Сюда

же

относится

и

разворачивающаяся сегодня в мире шумная кампания, направленная

на то, чтобы всегда «муж испрашивал формального однозначного

артикулируемого согласия, прежде чем поцеловать жену в постели»¹⁴

Институциональное устройство «Запада»

Здесь мы последуем за Фридрихом фон Хайеком¹⁵,

давшим очень четкое и удобное описание модели,

которую он назвал либеральным общественным

порядком. Мы используем ее как отправную точку, но

сделаем несколько дополнений¹⁶. При этом необходимо

еще раз предупредить, что модели – это абстракции, и

«понимать модель буквально значит не принимать ее

всерьез. Стоит помнить, что все модели неполны – что,

собственно, и означает быть моделью»¹⁷.

Модель либерального общественного порядка представляет собой,

конечно, пример институционального анализа. Казалось бы, из этого

14

В.В.Игрунов, запись в Фейсбуке

15

(Hayek 1984)

16

Впрочем, это, скорее, уточняющие комментарии. Забегая вперед, заметим

также, что и наука как форма социальной деятельности основана на этих же

принципах.

17

Слова из Нобелевской лекции Питера Даймонда, nobelprize.org

следует, что возможны и другие модели, и их свойства нужно иметь в

виду. Но дело в том, что либеральный порядок - это как бы

выделенная или эталонная модель, которая принимается по

умолчанию. Для такой установки имеются веские основания: именно

эта модель обеспечила прогресс Западного мира в Новое время (об

этом – ниже).

Этот общественный порядок принято принимать по умолчанию еще

и потому, что в странах Западной Европы и Северной Америки он

является фактом жизни, который понятен интуитивно и

подсознательно. Более того, он соответствует господствующей

идеологии, и само сомнение в его универсальности может ощущаться

как антиобщественная установка. Поэтому факты, демонстрирующие

отклонения от этой модели воспринимаются как аномалии,

подлежащие устранению.

Очень важно также понимать, что модель либерального порядка

описывает только «половину» тех отношений, которые можно

наблюдать в реальных обществах «западного» типа. Более того,

Хайек построил свою модель, по-видимому, специально с

полемической целью - противопоставить комплекс отношений

«либерального» типа, основанных на идее свободы, другому,

«демократическому» комплексу отношений – основанных на идее

равенства¹⁸. Помимо демократических механизмов, во всех странах

«западного» типа присутствуют и другие институты, которые играют

очень значительную роль, но не относятся к системе либерального

порядка. Их формы очень различаются, и в следующей лекции мы

будем говорить о пережитках феодальных отношений в Германии

XIX века или в Англии и о системе корпусов государственных

служащих во Франции. Все эти институты основаны не на

либеральных, а на других принципах. Обобщенно их можно считать

различными вариантами социальных сетей. Все они сильно влияют

на форму, которую приобретает в данном обществе наука, в

частности экономическая.

18

Актуальность и значимость этого противопоставления показывает и его

«переоткрытие» (Закария 2004). С другой стороны, высказывается также мнение

о том, что либерализм и демократия являются взаимно дополняющими

принципами (Vanberg 2008).

Либеральный общественный порядок

Индивиды и их «территории». Модель либерального порядка

населена индивидами, которые порождают инновации, идеи. Затем

эти идеи (идеальные объекты) отделяются от производящих их

индивидов и превращаются в «объективно существующие вещи».

Как заметили еще классики, в системе «либерального порядка» («при

капитализме») социальные связи «отчуждены» от индивидов и

опосредованы вещами.

Индивиды действует абсолютно свободно, однако их свобода не

абсолютна, а ограничена пределами их «собственной территории»

(у Хайека это private domain). «Собственная территория» человека –

это абстрактное понятие, она включает такие вещи, как его право на

жизнь, здоровье, имя, а также его собственность, т.е. ресурсы,

которыми он может распоряжаться полностью самостоятельно.

Границы «территорий» формулируются только в негативных

терминах и означают запрет всем посторонним на какое-либо

вмешательство в дела данного индивида, отнесенные к его

«территории». Не существует положительных прав, т.е. возможности

заставить другого человека что-то делать по вашему требованию¹⁹.

Законы. Взаимодействия индивидов в системе либерального порядка

возможны только на основе добровольности и взаимной выгоды.

Общие рамки для таких добровольных обменов задаются законами,

имеющими исключительно безадресный характер, то есть одинаково

относящимися к любому индивиду. Законы воспринимаются как

объективные ограничения и бывают двух видов - социальные (Хайек

называет их «правилами справедливого поведения» - rules of just

conduct) и законы природы (это уже наше дополнение к модели

Хайека).

Право. Для поддержания и развития правил справедливого

поведения существует специальный отдельный механизм – право.

Это

отдельная

подсистема

(или

метасистема),

которая

«перпендикулярна» рынку в том смысле, что в момент сделки

индивиды не имеют возможности влиять на язык и правила, которые

19

Это довольно тонкий момент. Получается, например, что нельзя заставить

человека выполнять договор. Можно только наказать его за невыполнение,

отобрав часть его «территории» (скажем, взыскав неустойку).

обеспечивают и ограничивают их действия. Понятийный аппарат, с

помощью которого индивиды совершают сделки, вырабатывает

система права. Она также имеет монопольное право на то, чтобы

выносить суждение – нарушены правила, или нет. Это суждение

выносится по правилам, принятым внутри юридического сообщества

(судит – судья²⁰).

Но право – это не просто сообщество юристов или тексты законов.

Это целостный организм, который живет своей особой жизнью. В

модели «либерального общественного порядка» законы не

«принимаются», а «открываются», как некоторые объективно

существующие закономерности, которые просто до поры – до

времени были неизвестны.

Наука – это специфическая форма знания, имеющего вид «если…,

то…»²¹. Если право открывает законы правильного поведения, то она

совершенно аналогичным образом открывает законы природы.

Индивид может, не спрашивая мнения других, делать все, что ему

позволяют законы общества или природы. Понятие природы – тоже

часть системы либерального порядка.

Тема, которая красной нитью проходит через всѐ время

возникновения и развития системы общественной организации в

Западной Европе Нового времени - это тема власти человека над

природой. Слова Френсиса Бэкона «знание – сила» имеют сюда

самое непосредственное отношение. В это время были созданы или

существенно дополнены и развиты способы предсказания и

управления природой: техника логического вывода, эмпирической

проверки,

эксперимента.

Эти

методы

необходимы

для

индивидуального принятия решений и самостоятельной реализации

идей.

«Профессии». Главные черты системы права повторяются в науке,

медицине, и других областях, которые принято называть

«профессиями»²²(мы будем всегда ставить кавычки). Институт

20

Хотя в ходе этой процедуры может запрашиваться мнение «непосвященных»

присяжных.

21

(Игнатьев 2014)

22

(Freidson 1970)

«профессий» исторически возник в Средние века в Католической

церкви и состоит в том, что государство предоставляет монополию на

создание и применение знания в данной области особому

профессиональному сообществу (судит судья, лечит врач и т.д.).

Соответствующее знание (юридическое, научное, медицинское и т.д.)

вырабатывается не только исключительно

внутри данного

сообщества (соответственно, юристов, ученых, врачей), но и по

особым

правилам

-

путем

открытого,

понятного

и

воспроизводимого обсуждения. Участвовать в обсуждении могут

только члены

сообщества, прошедшие длительную процедуру

специального обучения и проверки их квалификации (путем защиты

диссертации и т.п.), а апелляция к «непосвященным» - властям или

«публике» - осуждается как «лысенковщина».

Институт «профессий» - это механизм выработки и поддержания

специальных знаковых систем. Он сконструирован так, чтобы вся

мотивация членов «профессии» была направлена на развитие данной

знаковой системы, а, скажем, не на коммерческие интересы.

Сравнивая институт «профессий» с рынком и

бюрократиями, говорят об их отличии и от

того, и от другого, о третьем механизме

координации. Судья, врач, университетский

профессор

не

встроены

в

систему

бюрократического подчинения. С другой

стороны, отношения врача с пациентом или

студента с профессором не являются

рыночными вследствие того, что ни пациент,

ни студент не могут квалифицированно

судить о качестве услуги, предоставляемой

врачом или профессором. Поэтому к членам «профессии»

предъявляются дополнительные этические требования. Качество в

этом случае обеспечивается механизмами социализации и контроля

внутри «профессии», которая по отношению к обществу в целом

выступает как единое целое. Точно так же, обсуждение научных

теорий – это задача ученых.

Единство контекста: прозрачность vs. коррупция. Либеральный

порядок имеет важнейшую особенность: предполагается, что все

понятия имеют смысл независимо от ситуации. Соответственно,

законы и этические нормы едины для всех, факты могут быть в

принципе всегда проверены, договоренности должны безусловно

выполняться и т.д. Общим понятием, по сути дела выражающим весь

этот комплекс подходов, на современном языке является

прозрачность (transparency).

Либеральный порядок как «членораздельная» знаковая система

Социальная система, которую мы вслед за Хайеком называем

либеральным порядком, - это «членораздельная» знаковая система.

Она работает следующим образом:

 Индивиды формируют проекты, используя «конструктор идей» -

общий язык и другие доступные им знаковые системы

 Затем они используют ресурсы, принадлежащие им как часть их

«территорий» (в том числе свои человеческие ресурсы), и

самостоятельно реализуют эти проекты, т.е. превращают их в

«объективно существующие вещи», которые, как предложения языка,

«выражают законченную мысль»

 Они могут обмениваться этими вещами, добровольно сотрудничая

и вступая в кооперативные отношения

 Суд следит за грамматикой этого процесса

Основные свойства либерального порядка

Технику организации человеческих сообществ в виде знаковых

систем Западная Европа создала в течение примерно двух

тысячелетий. Это позволяет, как из детского конструктора, из

имеющихся мыслительных и институциональных «деталей» легко

строить бесконечное множество новых сложных отношений,

поведенческих моделей и вещей. Мысленные, идеальные объекты

превращаются

существующие,

изобретению

здесь

-

перекодируются

-

в

объективно

аналогична

отчуждать,

«реальные».

Такая

она

техника

позволяет

письменности,

сохранять и накапливать знание²³.

Вследствие этого, либеральная система обладает инструментами для

реализации идей, т.е. является программируемой.

23

(Широнин 2013)

Эти свойства также создают далекий (расширенный) порядок, т.е.

делают возможным установление отношений между людьми,

которые не являются близкими знакомыми (термин Хайека).

Наконец, либеральный порядок породил материальный прогресс:

Предметом,

мягко

говоря,

беспокойства

наших

соотечественников

всегда было отставание в области

«экономического прогресса» (в сочетании с неодобрительным

отношением к «материализму западной цивилизации»). Однако

скорее стоит говорить о том, что материальный прогресс – это

просто другое название для уникального

свойства

либерального порядка (и «западной цивилизации») – их

способности и склонности «отчуждать» идеи и превращать их

в «реальность».

Товары и услуги, конечно, удовлетворяют наши потребности.

Однако в первую очередь это воплощение идей и форма

существования идеальных объектов. С этой точки зрения

проблема материального прогресса, в сущности, теряет смысл.

Экономический мир представляет собой «память» большой

человеческой

информационной

системы

и

наполнен

артефактами, представляющими собой «реализованные» идеи²⁴.

Модель общественного устройства России

Попробуем теперь описать институциональное устройство нашей

страны. Еще раз вспомним, что мы говорим не о реальных фактах

или событиях, а о взаимодействии нескольких моделей или парадигм,

т.е. комплексов установок, идей, социальных механизмов и т.п.,

образующих некоторую целостность. Таких больших парадигм в

российской истории немного, и мы будем говорить о трех. Первая -

это парадигма человека, его мироощущения и поведения, вторая –

парадигма власти. И та, и другая относятся к сетевому или

«голографическому» типу, но имеют свою конкретную специфику.

Наконец, третья – это знаковые системы. В большинстве случаев

наши знаковые системы – это заимствуемые элементы либерального

общественного порядка, который, так или иначе, проникает в другие

общества, в том числе и к нам.

24

Там же

Человек и мир

Свобода и воля. Принцип методологического индивидуализма

говорит, что мышление и действия отдельных людей первичны, а

социальное

действие

есть

следствие

индивидуального.

Противоположный ему принцип холизма означает, что, наоборот,

мышление и поступки отдельного человека определяются средой.

Мне же кажется, что человек – животное социальное, и люди

объединены в сообщества всегда, однако способ их объединения, т.е.

социальное устройство, может быть разным. В зависимости от этого

внешняя картина и самоощущение людей тоже могут принципиально

различаться.

Если люди объединены на принципах либерального порядка, то

индивид чувствует себя свободным – хотя и в определенных

границах. Влияние общества проявляется в том, что оно

обеспечивает охрану этих границ. Но, все же, главным способом

общественного влияния служит та «объективная реальность»,

которая окружает человека. Это язык, т.е. набор понятий и

представлений, с помощью которых индивид воспринимает мир и

вступает в отношения с себе подобными, а также те вещи, которые

его окружают²⁵. Как следствие, в этой системе локус (т.е. место)

общественного контроля находится внутри индивида, и он

понимает, что отнюдь не является центром вселенной. Либеральный

порядок предполагает рефлексию и самоконтроль. Как говорится,

«человек понимает слова».

В нашей картине мира рефлексия присутствует мало. Неизбежные

ограничения человек осознает не как объективные, а как навязанные

извне²⁶. Эти ограничения существуют не как общеизвестные единые

правила и объективные обстоятельства, а как актуальные или

потенциальные реакции конкретных других людей в социальной

сети. Поэтому мы понимаем свободу как волю, т.е. как минимизацию

внешнего вмешательства в наши дела при максимизации

возможностей нашего вмешательства в дела других.

25

В том числе «вещи» в кавычках, т.е. отчужденные идеальные объекты.

26

Пример из жизни: водитель говорит пассажиру, что «в моей машине ремни

безопасности не пристегивают!». Почему? Дело не в том, что он сознательно

хочет рисковать, а в том, что требование о необходимости пристегнуться он

рассматривает как внешнее насилие над собой.

Синергия. Такая установка вполне соответствует взгляду на

источник творчества, унаследованному от православия. Для

православного богословия мир творят две силы – Бог и человек. Это

называется синергúя – совместное действие:

(В)ечная жизнь наследуется по благодати, но также и по всей

справедливости, поскольку продвижение вперед достигается не

только лишь божественной благодатью и властью, но и

человеческим сотрудничеством (синергией) и усилием; равным

образом совершенное исполнение Божией воли и полная мера

всей свободы и чистоты будут достигнуты не только

человеческой властью, усилием и крепостью, но и

сотрудничеством и помощью Духа Святого²⁷.

Это совсем не только богословский тезис, а исключительно

фундаментальная установка, каждый день определяющая наши

поступки. Ее смысл в том, что человек сопричастен всему, что

происходит вокруг. Он не является ни инструментом, ни логически

мыслящим механизмом, принимающим рациональные решения.

Человек – это творец, который, можно сказать, состоит в

«онлайновой» связи с миром. Его ум, тело и душа непрерывно

получают и передают вовне разнообразные сигналы. Он считывает

всю информацию, не только локализованную во времени,

пространстве или в логике, но и голографическим образом

распределенную вокруг него.

Мой любимый пример на эту тему такой. Если вы приглашаете

мастера забить гвоздь и повесить картину, то он «вкладывает в это

дело душу». Он будет советовать вам, в какой комнате, на какой

стене и как именно лучше забить этот гвоздь. То есть этот человек

поведет себя не как «программируемый» инструмент, а как творец.

Нельзя не согласиться, что, по большому счету, мы утверждаем в

мире свои представления о «правильном». Это вполне может

относиться к личному преуспеванию, зарабатыванию денег или

карьере - а может и не относиться.

Одновременно мы подтверждаем и наличие «божественной силы»

внутри себя. Нас часто не интересует результат как таковой. Чуть

дальше я буду говорить об этом на примере лесковского Левши.

Другая иллюстрация – из Тимура Шаова²⁸:

27

(Мейендорф 1985)

28

https://www.youtube.com/watch?v=lV1-72vNAMk

«Не влезай, убьет, чудило!»

Ну, конечно, влез. Убило.

Следом лезет обормот

С криком - всех не перебьет!

Что бы там ни говорили –

Несгибаемый народ!

Среды. Люди в России живут в локальных «средах», в которые мы

очень хорошо вписаны, и которые хорошо подстроены под нас.

Возможно, именно поэтому многие из нас и не хотят жить в другой

стране. У нас человек в своем ближнем круге может быть самим

собой. Вот как об этом говорит Дмитрий Быков²⁹(привожу с

небольшими сокращениями):

Россия - очень неприятная страна. Вот с утра встанешь, в окно

посмотришь - а еще идти на лекцию куда-то, а еще и на работу,

а если еще к станку! А вечером вернешься, включишь

телевизор – вообще жить не хочется! А выпьешь – совсем жить

не хочется! А с утра – просто невозможно! Ну очень много

трудностей! Не говоря уже о том, что она некомфортная, она

то, что называется badly done – плохо сделанная. Приборы все

как-то между собой разлажены, общество некомфортное,

неуютное. Трудно жить. Но при всем при этом масса скрытых,

глубоко сидящих преимуществ. Вот есть такой плод дуриан, у

которого кожура отвратительно пахнет. С ним запрещено ехать

в транспорте, вы знаете. А внутренность его – ванильный крем,

абсолютно. Вот это Россия. Потому что, безусловно – лучшая

культура. Глубочайшая, умнейшая. И музыкальная, и

кинематографическая, и какая угодно. Не смотрите на

нынешний уровень – сейчас просто деньги не у тех людей.

Лучшая литература, безусловно. <…> Безусловно – лучшие

элементы

социальной

взаимопомощи,

горизонтальные

конструкции, все эти Одноклассники.ру, замечательно

простроенные, социальные сети превосходные. Никогда не

дадут пропасть, соседи вытащат откуда угодно. Дадут денег,

соли, звездюля, всѐ. Прекрасно организованная горизонтальная

страна. Презрение к власти. Паркуйся, где хочешь. Ни один

закон не соблюдается никем, от премьера до дворника. То есть

свобода удивительная! <…>

29

http://www.youtube.com/watch?v=eXyfdD7W1-Q

Добавлю, что российские «среды» не сводятся, как это имеет место в

более традиционных культурах, к семейным, родственным или

племенным отношениям. Они гораздо более гибкие, хотя, вероятно, и

не столь стабильны.

Власть

Российское общество не смогло бы выжить в современном мире,

если бы оно не создало механизма «далекого порядка» (Хайек), а

ограничилось бы только теми «средами», о которых говорит Быков,

т.е.

идиосинкразическими

личными

отношениями.

Таким

механизмом является у нас власть, часто называемая также

государством. Это одна из форм, которые ощущаются как чуждые и

навязанные, но без которых трудно обойтись. Симбиоз власти и

человека в России противоречив: власть использует человека (и это

все отлично знают), но и человек использует власть. И то, и другое

происходит не гарантированно, а «в среднем», поэтому всегда можно

привести многочисленные примеры и эгоизма власти, и

беспомощности людей. Но и без власти существовать невозможно. В

русской культуре не сохранились другие механизмы социального

объединения – родоплеменные, религиозные и т.п. Достаточно

сказать, что в диаспоре при отсутствии собственной власти, русские

общины быстро растворяются.

Власть как отдельная корпорация. Власть – это отдельная

корпорация, организм, живущий своей жизнью, которая не сводится

к жизни составляющих его людей. Вот как пишет о российском

государстве Ричард Пайпс. Он считает, что такое свойство

государства дает ключ к пониманию всей политической истории

России:

Государство не выросло из общества, не было оно ему и

навязано сверху. Оно скорее росло рядом с обществом и

заглатывало его по кусочку. Первоначально средоточием

власти было личное поместье князя или царя, его oikos, или

двор. В пределах этого поместья князь был абсолютным

повелителем, отправляя власть в двух ипостасях - суверена и

собственника. <…>

Поначалу население княжеского поместья состояло из рабов и

прочих лиц, так или иначе попавших в кабалу к

его

владельцу. За пределами своих владений, там, где жило

вольное и весьма подвижное население, русский правитель

пользовался поначалу совсем незначительной властью,

сводившейся в основном к сбору дани. Двоевластие такого рода

установилось в лесной зоне в XII- XIII вв., в то же самое

время, как в Англии, Франции и Испании начало

складываться современное западное государство как нечто,

отделенное от правителя. Отталкиваясь от крепкой базы

своих частных владений, русские князья (не сразу, и лишь

поборов сильное сопротивление) распространили свою личную

власть и на вольное население за пределами этих владений.

Ставшая во главе страны Московско-Владимирская княжеская

династия перенесла учреждения и порядки, первоначально

выработанные ею в замкнутом мирке своего oikos'a, на все

государство в целом, превратив Россию (по крайней мере, в

теории) в гигантское княжеское поместье. Однако, даже

заявивши права на Россию и провозгласивши ее своим

частным владением, или вотчиной (XVI-XVII вв.), русское

правительство не имело средств, чтобы поставить на своем. У

него, таким образом, не было иного выхода, кроме как

смириться с продолжением старого двоевластия и отдать

большую часть страны на откуп помещикам, духовенству и

чиновникам в обмен на определенную сумму налога или

службу. Однако принцип, что Россия является собственностью

своего суверена,

своего dominus'a,

установился

вполне

твердо³⁰.

В разные периоды задачи и интересы власти претерпевали

изменения, она бывала озабочена выживанием, обогащением,

экспансией, модернизацией. Тем не менее, сохранялся ее

«корпоративный» характер, также как и ее претензия на владение

страной.

Самое интересное тут еще и то, что «физически» власть и общество

не разграничены. Один и тот же человек почти всегда может быть так

или иначе частью государства и одновременно вне него. Вот как А.А.

Зиновьев сатирически описал это в «Зияющих высотах»:

В мероприятии участвовали две группы: испытаемая и

испытающая. Эти группы состояли из одних и тех же лиц.

Испытаемые знали, что за ними ведется наблюдение.

30

(Пайпс 2004)

Испытающие знали о том, что испытаемым это известно.

Испытаемые знали о том, что испытающие знали о том, что это

им известно. И так до конца. При этом испытающая и

испытаемая группы были автономны и не оказывали друг на

друга влияния. Между ними не было никаких информационных

контактов,

благодаря

чему

было

достигнуто

полное

взаимопонимание³¹.

Официальное и неофициальное. Такое двойственное положение

власти создает людям возможность для маневра. В России никогда

толком не было прав собственности и почти всегда, так или иначе,

была зависимость от государства или крепостная зависимость – не

только крестьян, но и всех остальных. Также почти всегда была воля

– возможность уйти, уехать, спрятаться от власти.

Третьей

возможностью было лавирование в зазорах, всегда существующих

между «официальными» и «неформальными» отношениями.

Кормление и подсобное хозяйство. В нашей общественной системе

человек не только служит власти и получает от нее вознаграждение.

В дополнение к этому он имеет еще какой-то ресурс для

«кормления». Кормление – это вечный российский институт,

принимающий разные формы. Так, в Московском царстве воевода

мог «брать мзду» с подведомственного ему города или уезда. Власть

смотрела на это «сквозь пальцы» до тех пор, пока зарвавшийся

чиновник не начинал «брать не по чину». В Советском Союзе

крестьяне «кормились» с так называемого личного подсобного

хозяйства (ЛПХ) — небольшого участка земли, выделенного «для

удовлетворения собственных нужд в продуктах питания». В 1930—

1953 годах ЛПХ были главным источником средств к существованию

для колхозников, ибо выплаты и выдачи натурой по трудодням часто

были мизерны³².

Состояния.

Наборы

возможностей

и

обязанностей

перед

государством

(опять-таки,

официальных

и

неофициальных)

определяются у нас статусом человека. В Российской империи такие

31

(Зиновьев 1976)

32

http://ru.wikipedia.org/wiki/ЛПХ

статусы называлось сословиями или состояниями (и существовало

понятие прав состояния). В отличие от прав в системе либерального

порядка, статусы неотчуждаемы³³. Подробно о «сословиях» в

современной России говорится в книге С.Г. Кордонского (2008).

Административный рынок. Важно понимать, что власть – это не

целенаправленно действующий субъект, имеющий единую волю:

Уже в 1980 годы возникло понимание того, что

в нашей стране фактически имеет место

значительная децентрализация в принятии

решений, а органы управления выступают в

большой степени как простые трансляторы

информации о потребностях предприятий,

регионов, групп населения и т.п. Большую

роль в этом понимании сыграла книга Яноша

Корнаи «Экономика дефицита».³⁴

Янош Корнаи

Такой взгляд на управленческие иерархии не как на

целостные субъекты принятия осознанных решений,

а как на разновидность институциональной инфраструктуры получил

название теории «административного рынка».

«Рассуживание», улаживание споров и конфликтов между

«подданными», поиски компромиссов – это одна из главных функций

власти. Это также и ее опора, поэтому власть заинтересована в том,

чтобы такие конфликты не исчезали.

Судьба знаковых систем в России

Знаковые системы у нас имеют, в конечном счете, «импортное»

происхождение.

Иногда

они

являются

результатом

централизованного заимствования в порядке модернизации, иногда

проникают в нашу жизнь спонтанно. В нашей «голографической»

среде

они

трансформируются

и

меняют

логику

своего

функционирования.

33

Впрочем, исторически это было не так. Скажем, патент на звание офицера во

Франции XVII века можно было купить.

34

(Kornai 1980, Корнаи 1990). Работы (Широнин 1984, Авен и Широнин 1987)

продолжали эту тему применительно к условиям нашей страны. Во многом

аналогичные работы (Найшуль 1985 и 1991) и (Кордонский 1986) появились

независимо.

Эффективность полноценной знаковой системы связана с ее

несколькими

свойствами,

неотделимыми

друг

от

друга.

Предположим, что дана какая-то проблема. Ее решение ищется в два

этапа. Сначала это происходит «в теории», люди оперируют на

символическом уровне и конструируют какое-то символическое

«изделие» (проект) из известного им набора знаков. Чтобы это было

возможно, знаковый «конструктор» должен постоянно развиваться и

обогащаться.

Далее, построенное знаковое «изделие» нужно

реализовать, т.е. перекодировать и превратить его в «вещь». Таким

образом оно приобретает смысл или функцию³⁵.

Все это можно еще раз проиллюстрировать на таком примере, как

заключение договора. Сначала стороны составляют текст договора.

Это происходит на основе всего предыдущего юридического опыта и

в таких терминах, чтобы его смысл можно было однозначно

трактовать. Результатом этой символической операции является лист

бумаги с текстом. Затем совершается некоторое ритуальное действие,

ставятся подписи, и этот текст становится инструментом власти

сторон друг над другом и начинает определять их реальные действия.

Институтом, который делает это возможным, в конечном счете,

служит суд (хотя практически дело до суда, чаще всего, не доходит, а

действуют более мягкие механизмы).

Возможность такого перехода от «теории» к «вещи» мы назвали

программируемостью системы. Наше российское общественное

устройство (если говорить в принципе) этим свойством не обладает.

Отсюда вечные проблемы с внедрением и реализацией идей. Общую

фундаментальную проблему знаковых систем в России можно

обозначить как разрыв между знаком и значением.

Это происходит, во-первых, из-за неполноты или неадекватности

«словаря» знаков. Сергей Ушакин³⁶обратил внимание на феномен,

который он назвал постсоветской афазией. В данном случае речь

идет не о неспособности выразить мысль, а о нашей неспособности

найти слова и термины для обозначения новых явлений и

сегодняшних форм жизни. Однако дело здесь не только в отсутствии

названий. Гораздо более важная проблема заключается в

«нечленораздельном» способе организации самих общественных

отношений.

35

Практически всегда собранная конструкция поначалу «не работает» и свою

функцию осуществлять не способна, поэтому необходим еще этап доводки.

36

(Oushakine 2000)

Во-вторых, происходят искажения на этапе реализации, т.е. перехода

от теоретического проекта к его воплощению в жизнь. И в том, и в

другом случае причина искажений – это вмешательство сетевых

социальных отношений.

«Порча» знаковых систем.

Коррупцией обычно называют

использование своих прав в ненадлежащих целях, чаще всего ради

личной выгоды. Но, по буквальному значению, коррупция - это

«порча» единой системы из-за каких-то частных и сиюминутных

интересов. Знаковая система – это мир единых правил и стандартов.

Коррупция же разрушает единый контекст, она нарушает связь

между знаком и значением. В этом обобщенном смысле главным

источником коррупции являемся мы сами с нашим пренебрежением

к «формальностям» и власть, устроенная по сетевому принципу³⁷. В

«сетевом» обществе, где знаковые системы играют подчиненную

роль, коррупции (в любом смысле слова) не может не быть.

Иерархические знаковые системы являются частью власти

(государства). Их задача – создавать общий язык и задавать единые

стандарты, «склеивающие» общество. Для этого имеется достаточно

много инструментов, но главными все еще служат единая система

образования и централизованные средства массовой коммуникации

(в первую очередь телевидение, хотя доступность интернета

ослабляет его влияние).

Скелетом общественного устройства Советского Союза была не

только сложная сетевая структура, состоявшая из многочисленных

переплетающихся административных иерархий. Не менее важную

роль играла и централизованная символическая система, задававшая

разнообразные универсальные и локальные стандарты – от ГОСТов,

определявший состав пищевых продуктов, вплоть до «морального

37

Добавим, что и отношение к этому достаточно терпимое. Для обществ же,

основанных на знаковом принципе организации, характерна гораздо более

болезненная и резкая реакция на факты коррупции, чем в «сетевых». Это

неудивительно,

поскольку

возникающие

сбои

имеют

там

серьезные

общесистемные последствия. Отсюда, например, наше искреннее непонимание

обостренной реакции «западных» людей на наше пренебрежение правилами

игры.

кодекса строителя коммунизма». Она была неразрывно связана с

идеологией и прекратила свое существование одновременно с СССР.

Однако главная проблема состояла в том, что такие системы могут

справляться с задачей переноса готовых идей, но не слишком

способны порождать инновации. Для этого необходима свобода

творчества и право на ошибку, пусть и ограниченные границами

некоторой «территории».

Язык и стандарты, которые порождает эта система, в той или иной

степени воспринимаются как

навязанные и «официальные»³⁸.

Параллельно с этим всегда существуют «неофициальные» способы

коммуникации и стандарты поведения. Проблема, однако, в том, что

эти альтернативы достаточно примитивны и неразвиты, тем более

что «официальная» знаковая система борется с ними и старается

подавить их в зародыше.

Несколько утрируя, можно сказать, что централизованные знаковые

системы – это, как латынь, застывший мертвый язык. В результате

распада советских символических механизмов сегодня в России мы

имеем почти чисто сетевое, т.е. «голографическое» общественное

устройство, и это создает множество серьезных проблем.

Реализация идей. Как же идеи переносятся в практику у нас? По

сравнению с либеральной, в нашей системе идеи гораздо меньше

технологизируются, они не разбиваются на цепочку переходов от

чистой теории к прикладной и дальше к практике. Специализация и

разделение интеллектуального труда происходит менее глубоко.

Специалист вынужден и склонен мыслить концептуально, он

осваивает свой предмет целиком и способен подходить к конкретным

задачам творчески. Он может быть в курсе нескольких различных

теоретических систем, прочел соответствующие монографии и

статьи, и способен предложить нестандартное решение. Это сильная

сторона дела; если же специалист неквалифицированный или

недобросовестный, гарантии качества его работы нет.

38

Впрочем, люди далеко не всегда ощущают это насилие и отдают себе в этом

отчет Примером может быть идеология гламура, лежащая в основе сегодняшней

российской официальной идеологии, но отнюдь не воспринимаемая как таковая

(Лев Рубинштейн в передаче «Школа злословия» 13.02.2006 г., вып. 51).

Интеллигенция. Институт интеллигенции так или иначе постоянно

присутствует и играет важную роль в нашем общественном порядке.

Я думаю, что об интеллигенции имеет смысл говорить как о слое

людей, мышление и поведение которых определяется некоторой

знаковой системой, и которые не включены в «реальные» сетевые

взаимодействия (особенно властные). Как правило, эти знаковые

системы – заимствованные, «вычитанные из книг». Отсюда

общеизвестная интеллигентская «утопичность» и «непрактичность».

Интеллигент, по нашему определению, - это человек идеи. Вот что

говорил об этом Б.М. Энгельгардт (в передаче М.М. Бахтина) ³⁹:

Такой человек вступает в особые отношения к идее: он

беззащитен перед ее властью, ибо не укоренен в бытии и лишен

культурной традиции. Он становится «человеком идеи»,

одержимым от идеи. Идея же становится в нем идеей-силой,

всевластно определяющей и уродующей его сознание и его

жизнь.

Поступив

на

службу

или

занявшись

бизнесом,

человек

интеллигентом быть перестает. Поэтому разрыв и напряжение между

интеллигенцией и властью, интеллигенцией и народом существует

всегда.

Руководствуясь своими идеями, интеллигент часто становится

бескомпромиссным критиком власти. Реакция власти – да и народа –

на действия интеллигенции тоже часто неадекватна и бессмысленно

жесткая. Что порождает ужесточение со стороны интеллигенции - и

так далее вдоль порочного круга. Пожалуй, это взаимное

непонимание и неприятие тоже можно считать российской

институциональной константой.

Знаковые системы, оперирующие в нашей среде, порождают очень

интересные поведенческие феномены:

«Обживание» форм. Постоянной чертой нашего устройства можно

считать сочетание неспособности создавать новые знаковые

конструкции (т.е. мыслительные,

общественные и даже

материальные формы) с очень хорошим умением их «обживать» и

39

(Бахтин 1929).

развивать. Объяснить это можно тем, что «голографическое»

устройство нашей жизни не предусматривает создание знаковых

конструкций. Форма же, вырванная из чужого контекста, становится

просто вещью.

40

Отсюда известный феномен «карго культа» , которому в

нашей литературе соответствует история создания стариком

Хоттабычем телефонного аппарата из цельного куска

прекрасного мрамора, но без «начинки». В научном обиходе

это то, что Мишель Фуко назвал «равноположенностью» вещей

и слов, когда, скажем, цитаты из классиков считаются столь же

убедительными аргументами, как и факты. Все это можно

сравнить с тем, как жители средневекового Рима разбирали

Колизей для постройки своих жилищ.

Если правила игры уже заданы, форма встроена в общественные

отношения и превратилась в вещь, то очень часто она теряет

первоначальный смысл и назначение и может стать, например,

инструментом⁴¹или игрушкой. И тут наше творческое начало может

развернуться.

Великолепная иллюстрация здесь – это рассказ Лескова о Левше:

Англичане подарили Царю механическую блоху. Царю

становится обидно, что английский мастера могут в чем-то

превзойти его собственных, русских. «У нас в Туле есть

мастера и не хуже!» - говорит Царю атаман Платов. Тульские

мастера во главе с Левшой садятся за работу, и вот блоха

усовершенствована. Правда, невооруженным глазом это не

заметно, зато заметно, что она перестала прыгать. Атаман

Платов таскает Левшу за волосы, но тот говорит – взгляните в

микроскоп. Оказывается, к ногам блохи прибиты подковы, а на

гвоздиках даже выгравирована надпись. И сделано это безо

всякого микроскопа.

Царь радуется и посылает Левшу в Англию. По дороге тот

спивается, простужается и умирает в одиночестве – к этому

времени о нем в России никто уже не помнит. Не обращают

внимание и на то, что перед смертью он пытается передать

Царю важный военный совет. В результате во время Крымской

войны русские ружья стреляют хуже английских.

40

https://en.wikipedia.org/wiki/Cargo_cult.

41

Гвозди можно забивать и скрипкой

Каждое слово этого гениального сюжета наполнено смыслом. И для

Царя, и для Левши мотив поступков лежит в сфере простых

человеческих отношений: а можем ли мы им утереть нос (в данном

случае англичанам)? Для атамана Платова важнее еще и другое –

выслужиться перед Царем. Интересно также, каким образом «нос

утирается». Это делается не посредством изобретения новой игрушки

– или вообще другого нового изделия, новой технологии, в конце

концов – новой организации. Все сюжетные «колесики» крутятся в

рамках заданной англичанами парадигмы. В тех обстоятельствах,

которые «сложились», совершается личный подвиг.

Полет мысли. Как показывает все та же история с Левшой,

развивать и обогащать доставшиеся нам заимствованные формы мы

умеем, причем иногда масштаб этого обогащения просто

колоссальный. Да, конечно, Менделеев не придумал науку химию, а

Толстой и Достоевский – жанр романа. Тем не менее, их достижения

в своем роде первостепенны. Симон Кордонский как-то сказал, что

Россия – родина обобщающих теоретических систем и концепций.

Кроме Менделеева здесь можно вспомнить, скажем, Вернадского или

русских лингвистов. Почему и как это происходит?

Дело в том, что мышление российского интеллигента может быть

гораздо свободнее, чем у западного специалиста. Он не связан

системой разделения интеллектуального труда и социальными

отношениями в профессиональном сообществе. Он не обязан

пользоваться понятийным аппаратом, разработанным его коллегами,

и может «изобретать велосипед». У него гораздо меньше условий для

занятий куновской нормальной наукой, но тем больше причин

создавать «большие» мировоззренческие системы.

Виталий Найшуль со слов своего отца, одного из создателей

советских баллистических ракет, рассказывает следующую историю.

Я не знаю, насколько она исторична в деталях, и приведу ее как

притчу:

В конце войны наша армия захватила немецкие ракеты V-2.

Советским инженерам было приказано разобрать ракету на

части и сделать совершенно точно такую же. Не разрешалось

менять ни одного параметра, запретили даже дюймовую резьбу

заменить на метрическую. Копию сделали, и производство

ракет с дальностью полета в несколько десятков километров

было освоено. Но дальше конструкторам стало скучно, и они

придумали новую ракету. Без какого бы то ни было

промежуточного

экспериментирования

они

сделали

межконтинентальную ракету, способную облетать вокруг

Земли, с помощью которой стали запускать спутники.

«Синтаксическая» деятельность. Мы вполне успешно можем

оперировать на первом, символическом уровне знаковых систем, но

«отсылка к реальности», если она возникает, затруднена и может

иметь сложную траекторию⁴². В нашей «голографической» среде

заимствованные

знаковые

системы

часто

теряют

свою

первоначальную связь с «реальностью» и превращаются в чисто

механические или «синтаксические» конструкции.

До определенного предела знаковую систему можно развивать и

совершенствовать, так сказать, не выходя за ее пределы. Мы все

прекрасно знаем, как это делается, например, в геометрии, где новые

теоремы можно выводить из аксиом, совершенно не задумываясь о

том, имеет ли все это отношение к какой-либо «реальности». Такого

рода деятельность можно называть синтаксической⁴³.

«Туземцы» и «провинциалы». Одним из вариантов деятельности

такого рода может быть участие

человека, «физически»

находящегося в России, в развитии нероссийской парадигмы, для

которой инструментами «отсылки к реальности» служат какие-то

зарубежные или международные институты⁴⁴.

Использование идеи как маркера. В нашем сетевом обществе

отдельные культурные или профессиональные сообщества, слои,

коллективы и т.п. социальные группы образуются тоже с помощью

сетевых «технологий». Но при этом люди могут обозначать свою

принадлежность к данной группе, декларируя и отстаивая

определенные

символические

позиции.

Это

могут

быть

42

По остроумному замечанию бывшего генерального консула США в

Петербурге Джека Гознелла, русским можно продать сколько угодно

карандашей, но нельзя продать идею карандаша.

43

(Hoover 2005)

44

Так возникает – в отличие от «туземной» - «провинциальная» наука, для

которой «метрополия» находится за границей (Соколов и Титаев 2013).

«демократические»

или

«либеральные

ценности»,

или

же

«патриотизм», «евразийство» и т.п.

Многообразие режимов жизни

Для

российского

общественного

порядка

различных

характерно

режимов

сосуществование

и

наложение

резко

человеческой жизни.

В сталинские времена создание кардинально различных режимов

человеческого существования стало основным инструментом

управления. Колхозные крестьяне не имели ни пенсий, ни даже

паспортов, необходимых, чтобы уехать из деревни. Но попав в

армию, крестьянский юноша мог стать рабочим или служащим и

пользоваться в городе всеми благами социальной инфраструктуры.

Мог он попасть и в тюрьму и лагерь, и часто не из-за какой-то вины,

а потому, что власти требовались рабочие руки, которые бы можно

было использовать в режиме несвободного труда. Это относилось

отнюдь не только к физическому труду – строительству каналов или

вырубке леса. Известно много примеров, когда людей арестовывали

просто потому, что нужно решить какую-то техническую проблему и

для этого укомплектовать конструкторское бюро, которое почему-то

считали целесообразным организовать в режиме несвободного труда.

Иногда люди переживали стрессы, способные вызвать «кессонную

болезнь»: заключенного, рубившего лес в лагере, внезапно

возвращали к прежней жизни и через неделю он оказывался

директором конструкторского бюро, генералом или даже министром.

В наше время контрасты между различными режимами жизни

отчасти смягчились, тем не менее, этот механизм сохраняется.

По этой причине трудно говорить о создании единого контекста –

такой системы понятий, которая создала бы возможности для

всеобщего взаимопонимания. В частности, очень трудно обеспечить

единообразие правового поля.

Связи и взаимодействия между

режимами в этой системе обеспечивают разного рода социальные

сети, имеющие иерархическую или горизонтальную архитектуру.

В то же время, такое устройство иногда создает у человека ощущение

очень большой свободы и независимости. Человек – если повезет –

может жить в той среде, где ему комфортно, и смотреть на мир так,

как он привык. Взаимодействие с обитателями «других миров»

происходит на уровне личных отношений или при посредстве

власти, т.е. на некотором «общечеловеческом» языке, не требующем

выработки когнитивных компромиссов.

Рекомендуемая литература

 (Широнин 2013 и 2016)